Я патриот. Я воздух русский, я землю русскую люблю. Я верю, что нигде на свете второй такой не отыщу.
Навигация
Топ новостей
    Календарь
    «    Июнь 2017    »
    ПнВтСрЧтПтСбВс
     1234
    567891011
    12131415161718
    19202122232425
    2627282930 
    Архив сайта
    Декабрь 2014 (2)
    Ноябрь 2014 (6)
    Октябрь 2014 (4)
    Сентябрь 2014 (4)
    Август 2014 (5)
    Июль 2014 (4)
    САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН Михаил Евграфович - знаменитый русский писатель
    Автор: История_Тулы | 31-12-2010, 01:24


    Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович - знаменитый русский писатель. Родился 15 января 1826 года в старой дворянской семье, в имении родителей, селе Спас-Угол, Калязинского уезда Тверской губернии. Хотя в примечании к Пошехонской старине Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович и просил не смешивать его с личностью Никанора Затрапезного, от имени которого ведется рассказ, но полнейшее сходство многого, сообщаемого о Затрапезном, с несомненными фактами жизни Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович позволяет предполагать, что Пошехонская старина имеет отчасти автобиографический характер. Первым учителем Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович был крепостной человек его родителей, живописец Павел; потом с ним занимались старшая его сестра, священник соседнего села, гувернантка и студент Московской духовной академии. Десяти лет от роду он поступил в московский дворянский институт (нечто вроде гимназии, с пансионом), а два года спустя был переведен, как один из отличнейших учеников, казеннокоштным воспитанником в Царскосельский (позже - Александровский) лицей. В 1844 году окончил курс по второму разряду (т. е. с чином X класса), семнадцатым из двадцати двух учеников, потому что поведение его аттестовалось не более как довольно хорошим: к обычным школьным проступкам (грубость, курение, небрежность в одежде) у него присоединялось писание стихов неодобрительного содержания. В лицее, под влиянием свежих еще тогда пушкинских преданий, каждый курс имел своего поэта; в XIII курсе эту роль играл Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович Несколько его стихотворений было помещено в Библиотеке для Чтения 1841 и 1842 годов, когда он был еще лицеистом; другие, напечатанные в Современнике (ред. Плетнева ) 1844 и 1845 годов, написаны им также еще в лицее. (Все эти стихотворения перепечатаны в Материалах для биографии М.Е. Салтыкова, приложенных к полному собранию его сочинений.) Ни одно из стихотворений Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович (отчасти переводных, отчасти оригинальных) не носит на себе следов таланта; позднейшие по времени даже уступают более ранним. Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович скоро понял, что у него нет призвания к поэзии, перестал писать стихи и не любил, когда ему о них напоминали. И в этих ученических упражнениях, однако, чувствуется искреннее настроение, большей частью грустное, меланхолическое (у тогдашних знакомых Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович слыл под именем мрачного лицеиста). В августе 1844 года Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович был зачислен на службу в канцелярию военного министра и только через два года получил там первое штатное место - помощника секретаря. Литература уже тогда занимала его гораздо больше, чем служба: он не только много читал, увлекаясь в особенности Ж. Зандом и французскими социалистами (блестящая картина этого увлечения нарисована им, тридцать лет спустя, в четвертой главе сборника: За рубежом), но и писал - сначала небольшие библиографические заметки (в Отечественных Записках 1847 года), а потом повести: Противоречия (там же, ноябрь 1847) и Запутанное дело (март 1848). Уже в библиографических заметках, несмотря на маловажность книг, по поводу которых они написаны, проглядывает образ мыслей автора - его отвращение к рутине, к прописной морали, к крепостному праву; местами попадаются и блестки насмешливого юмора. В первой повести Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович, которую он никогда впоследствии не перепечатывал, звучит, сдавленно и глухо, та самая тема, на которую были написаны ранние романы Ж. Занда: признание прав жизни и страсти. Герой повести, Нагибин - человек обессиленный тепличным воспитанием и беззащитный против влияний среды, против мелочей жизни. Страх перед этими мелочами и тогда, и позже (см., например, Дорога, в Губернских очерках) был знаком, по-видимому, и самому Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович - но у него это был тот страх, который служит источником борьбы, а не уныния. В Нагибине отразился, таким образом, только один небольшой уголок внутренней жизни автора. Другое действующее лицо романа - женщина-кулак, Крошина - напоминает Анну Павловну Затрапезную из Пошехонской старины, т. е. навеяно, вероятно, семейными воспоминаниями Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович Гораздо крупнее Запутанное дело (перепечатано в Невинных рассказах), написанное под сильным влиянием Шинели, может быть, и Бедных людей, но заключающее в себе несколько замечательных страниц (например, изображение пирамиды из человеческих тел, которая снится Мичулину). Россия, - так размышляет герой повести, - государство обширное, обильное и богатое; да человек - то глуп, мрет себе с голоду в обильном государстве. Жизнь - лотерея, - подсказывает ему привычный взгляд, завещанный ему отцом; оно так, - отвечает какой-то недоброжелательный голос, - но почему же она лотерея, почему ж бы не быть ей просто жизнью? Несколькими месяцами раньше такие рассуждения остались бы, может быть, незамеченными - но Запутанное дело появилось в свет как раз тогда, когда февральская революция во Франции отразилась в России учреждением негласного комитета, облеченного особыми полномочиями для обуздания печати. 28 апреля 1848 года Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович был выслан в Вятку и 3 июля определен канцелярским чиновником при вятском губернском правлении. В ноябре того же года он был назначен старшим чиновником особых поручений при вятском губернаторе, затем два раза исправлял должность правителя губернаторской канцелярии, а с августа 1850 года был советником губернского правления. О службе его в Вятке сохранилось мало сведений, но, судя по записке о земельных беспорядках в Слободском уезде, найденной, после смерти Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович, в его бумагах и подробно изложенной в Материалах для его биографии, он горячо принимал к сердце свои обязанности, когда они приводили его в непосредственное соприкосновение с народной массой и давали ему возможность быть ей полезным. Провинциальную жизнь, в самых темных ее сторонах, в то время легко ускользавших от взора, Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович узнал как нельзя лучше, благодаря командировкам и следствиям, которые на него возлагались - и богатый запас сделанных им наблюдений нашел себе место в Губернских очерках. Тяжелую скуку умственного одиночества он разгонял внеслужебными занятиями: сохранились отрывки его переводов из Токвиля, Вивьена, Шерюеля и заметки, написанные им по поводу известной книги Беккарии. Для сестер Болтиных, из которых одна в 1856 году стала его женой, он составил Краткую историю России. В ноябре 1855 года ему разрешено было, наконец, совершенно оставить Вятку (откуда он до тех пор только один раз выезжал к себе в тверскую деревню); в феврале 1856 года он был причислен к Министерству внутренних дел, в июне того же года назначен чиновником особых поручений при министре и в августе командирован в губернии Тверскую и Владимирскую для обозрения делопроизводства губернских комитетов ополчения (созванного, по случаю восточной войны, в 1855 году). В его бумагах нашлась черновая записка, составленная им при исполнении этого поручения. Она удостоверяет, что так называемые дворянские губернии предстали перед Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович не в лучшем виде, чем недворянская, Вятская; злоупотреблений при снаряжении ополчения им было обнаружено множество. Несколько позже им была составлена записка об устройстве градских и земских полиций, проникнутая мало еще распространенной тогда идеей децентрализации и весьма смело подчеркивавшая недостатки действовавших порядков. Вслед за возвращением Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович из ссылки возобновилась, с большим блеском, его литературная деятельность. Имя надворного советника Щедрина, которым были подписаны появлявшиеся в Русском Вестнике, с 1856 года, Губернские очерки, сразу сделалось одним из самых любимых и популярных. Собранные в одно целое, Губернские очерки в 1857 году выдержали два издания (впоследствии - еще два, в 1864 и 1882 годах). Они положили начало целой литературе, получившей название обличительной, но сами принадлежали к ней только отчасти. Внешняя сторона мира кляуз, взяток, всяческих злоупотреблений наполняет всецело лишь некоторые из очерков; на первый план выдвигается психология чиновничьего быта, выступают такие крупные фигуры, как Порфирий Петрович, как озорник, первообраз помпадуров, или надорванный, первообраз Ташкентцев, как Перегоренский, с неукротимым ябедничеством которого должно считаться даже административное полновластие. Юмор, как и у Гоголя , чередуется в Губернских очерках с лиризмом; такие страницы, как обращение к провинции (в Скуке), производят до сих пор глубокое впечатление.

    Чем были Губернские очерки для русского общества, только что пробудившегося к новой жизни и с радостным удивлением следившего за первыми проблесками свободного слова, - это легко себе представить. Обстоятельствами тогдашнего времени объясняется и то, что автор Губернских очерков мог не только оставаться на службе, но и получать более ответственные должности. В марте 1858 года Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович был назначен рязанским вице-губернатором, в апреле 1860 года переведен на ту же должность в Тверь. Пишет он в это время очень много, сначала в разных журналах (кроме Русского Вестника - в Атенее, Современнике, Библиотеке для Чтения, Московском Вестнике), но с 1860 года - почти исключительно в Современнике (в 1861 г. Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович поместил несколько небольших статей в Московских Ведомостях (ред. В.Ф. Корша ), в 1862 г. - несколько сцен и рассказов в журнале Время). Из написанного им между 1858 и 1862 годами составились два сборника - Невинные рассказы и Сатиры в прозе; и тот и другой изданы отдельно три раза (1863, 1881, 1885). В картинах провинциальной жизни, которые Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович теперь рисует, Крутогорск (т. е. Вятка) скоро уступает Глупову, представляющему собой не какой-нибудь определенный, а типичный русский город - тот город, историю которого, понимаемого в еще более широком смысле, несколькими годами позже написал Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович Мы видим здесь как последние вспышки отживающего крепостного строя (Госпожа Надейкова, Наш дружеский хлам, Наш губернский день), так и очерки так называемого возрождения, в Глупове не идущего дальше попыток сохранить, в новых формах, старое содержание. Староглуповец представлялся милым уже потому, что был не ужасно, а смешно отвратителен; новоглуповец продолжает быть отвратительным - и в то же время утратил способность быть милым (Наши глуповские дела). В настоящем и будущем Глупова усматривается один конфуз: идти вперед - трудно, идти назад - невозможно. Только в самом конце этюдов о Глупове проглядывает нечто похожее на луч надежды: Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович выражает уверенность, что новоглуповец будет последним из глуповцев. В феврале 1862 года Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович в первый раз вышел в отставку. Он хотел поселиться в Москве и основать там двухнедельный журнал; когда ему это не удалось, он переехал в Петербург и с начала 1863 года стал, фактически, одним из редакторов Современника. В продолжение двух лет он помещает в нем беллетристические произведения, общественные и театральные хроники, московские письма, рецензии на книги, полемические заметки, публицистические статьи. Все это, за исключением немногих сцен и рассказов, вошедших в состав отдельных изданий (Невинные рассказы, Признаки времени, Помпадуры и Помпадурши), остается до сих пор не перепечатанным, хотя заключает в себе много интересного и важного (обзор содержания статей, помещенных Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович в Современнике 1863 и 1864 годов, см. в книге А.Н. Пыпина: М.Е. Салтыков (Санкт-Петербург, 1899). Есть основание надеяться, что эти статьи - или большая их часть - войдут в состав следующего издания сочинений Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович). К этому же, приблизительно, времени относятся замечания Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович на проект устава о книгопечатании, составленный комиссией под председательством кн. Д.А. Оболенского (см. Материалы для биографии М.Е. Салтыкова). Главный недостаток проекта Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович видит в том, что он ограничивается заменой одной формы произвола, беспорядочной и хаотической, другой, систематизированной и формально узаконенной.

    Весьма вероятно, что стеснения, которые Современник на каждом шагу встречал со стороны цензуры, в связи с отсутствием надежды на скорую перемену к лучшему, побудили Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович опять вступить на службу, но по другому ведомству, менее прикосновенному к злобе дня. В ноябре 1864 года он был назначен управляющим пензенской казенной палатой, два года спустя переведен на ту же должность в Тулу, а в октябре 1867 года - в Рязань. Эти годы были временем его наименьшей литературной деятельности: в продолжение трех лет (1865, 1866, 1867) в печати появилась только одна его статья: Завещание моим детям (Современник, 1866, № 1; перепечатано в Признаках времени). Тяга его к литературе оставалась, однако, прежняя: как только Отечественные Записки перешли (с 1 января 1868 года) под редакцию Некрасова , Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович сделался одним из самых усердных их сотрудников, а в июне 1868 года окончательно покинул службу и сделался одним из главных сотрудников и руководителей журнала, официальным редактором которого стал десять лет спустя, после смерти Некрасова. Пока существовали Отечественные Записки, т. е. до 1884 года, Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович работал исключительно для них. Большая часть написанного им в это время вошла в состав следующих сборников: Признаки времени и Письма из провинции (1870, 72, 85), История одного города (1 и 2 изд. 1870; 3 изд. 1883), Помпадуры и Помпадурши (1873, 77, 82, 86), Господа ташкентцы (1873, 81, 85), Дневник провинциала в Петербурге (1873, 81, 85), Благонамеренные речи (1876, 83), В среде умеренности и аккуратности (1878, 81, 85), Господа Головлевы (1880, 83), Сборник (1881, 83), Убежище Монрепо (1882, 83), Круглый год (1880, 83), За рубежом (1881), Письма к тетеньке (1882), Современная идиллия (1885), Недоконченные беседы (1885), Пошехонские рассказы (1886). Сверх того в Отечественных Записках были напечатаны в 1876 году Культурные люди и Итоги, при жизни Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович не перепечатанные ни в одном из его сборников, но включенные в посмертное издание его сочинений. Сказки, изданные особо в 1887 году, появлялись первоначально в Отечественных Записках, Неделе, Русских Ведомостях и Сборнике литературного фонда. После запрещения Отечественных Записок Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович помещал свои произведения преимущественно в Вестнике Европы; отдельно Пестрые письма и Мелочи жизни были изданы при жизни автора (1886 и 1887), Пошехонская старина - уже после его смерти, в 1890 году. Здоровье Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович, расшатанное еще с половины 70-х годов, было глубоко потрясено запрещением Отечественных Записок. Впечатление, произведенное на него этим событием, изображено им самим с большой силой в одной из сказок (Приключение с Крамольниковым, который однажды утром, проснувшись, совершенно явственно ощутил, что его нет) и в первом Пестром письме, начинающемся словами: несколько месяцев тому назад я совершенно неожиданно лишился употребления языка...

    Редакционной работой Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович занимался неутомимо и страстно, живо принимая к сердцу все касающееся журнала. Окруженный людьми ему симпатичными и с ним солидарными, Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович чувствовал себя, благодаря Отечественным Запискам, в постоянном общении с читателями, на постоянной, если можно так выразиться, службе у литературы, которую он так горячо любил и которой посвятил в Круглом годе такой чудный хвалебный гимн (письмо Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович к сыну, написанное незадолго до смерти, оканчивается словами: паче всего люби родную литературу и звание литератора предпочитай всякому другому). Незаменимой утратой был для него, поэтому, разрыв непосредственной связи между ним и публикой. Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович знал, что читатель - друг по-прежнему существует - но этот читатель заробел, затерялся в толпе и дознаться, где именно он находится, довольно трудно. Мысль об одиночестве, о брошенности удручает его все больше и больше, обостряемая физическими страданиями и, в свою очередь, обостряющая их. Болен я, - восклицает он в первой главе Мелочей жизни, - невыносимо. Недуг впился в меня всеми когтями и не выпускает из них. Изможденное тело ничего не может ему противопоставить. Последние его годы были медленной агонией, но он не переставал писать, пока мог держать перо, и его творчество оставалось до конца сильным и свободным: Пошехонская старина ни в чем не уступает его лучшим произведениям. Незадолго до смерти он начал новый труд, об основной мысли которого можно составить себе понятие уже по его заглавию: Забытые слова (Были, знаете, слова, - сказал Салтыков Н.К. Михайловскому незадолго до смерти, - ну, совесть, Отечество, человечество, другие там еще... А теперь потрудитесь-ка их поискать!.. Надо же напомнить!). Он умер 28 апреля 1889 года и погребен 2 мая, согласно его желанию, на Волковом кладбище, рядом с Тургеневым . Двадцать лет сряду все крупные явления русской общественной жизни встречали отголосок в сатире Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович, иногда предугадывавшей их еще в зародыше. Это - своего рода исторический документ, доходящий местами до полного сочетания реальной и художественной правды.

    Занимает свой пост Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович в то время, когда завершился главный цикл великих реформ и, говоря словами Некрасова, рановременные меры (рановременные, конечно, только с точки зрения их противников) теряли должные размеры и с треском пятились назад. Осуществление реформ, за одним лишь исключением, попало в руки людей, им враждебных. В обществе все резче заявляли себя обычные результаты реакции и застоя: мельчали учреждения, мельчали люди, усиливался дух хищения и наживы, всплывало на верх все легковесное и пустое. При таких условиях для писателя с дарованием Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович трудно было воздержаться от сатиры. Орудием борьбы становится в его руках даже экскурсия в прошедшее: составляя Историю одного города, он имеет в виду - как видно из письма его к А.Н. Пыпину , опубликованного в 1889 году, - исключительно настоящее. Историческая форма рассказа, - говорит он, - была для меня удобна потому, что позволяла мне свободнее обращаться к известным явлениям жизни... Критик должен сам угадать и другим внушить, что Парамоша - совсем не Магницкий только, но вместе с тем и NN. И даже не NN., а все вообще люди известной партии, и ныне не утратившей своей силы. И действительно, Бородавкин (История одного города), пишущий втихомолку устав о нестеснении градоначальников законами, и помещик Поскудников (Дневник провинциала в Петербурге), признающий не бесполезным подвергнуть расстрелянию всех несогласно мыслящих - это одного поля ягоды; бичующая их сатира преследует одну и ту же цель, все равно, идет ли речь о прошедшем или о настоящем. Все написанное Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович в первой половине семидесятых годов дает отпор, главным образом, отчаянным усилиям побежденных - побежденных реформами предыдущего десятилетия - опять завоевать потерянные позиции или вознаградить себя, так или иначе, за понесенные утраты.

    В Письмах о провинции историографы - т. е. те, которые издавна делали русскую историю, - ведут борьбу с новыми сочинителями; в Дневнике провинциала сыплются, как из рога изобилия, прожекты, выдвигающие на первый план благонадежных и знающих обстоятельства местных землевладельцев; в Помпадурах и Помпадуршах крепкоголовые экзаменуют мировых посредников, признаваемых отщепенцами дворянского лагеря. В Господах ташкентцах мы знакомимся с просветителями, свободными от наук и узнаем, что Ташкент есть страна, лежащая всюду, где бьют по зубам и где имеет право гражданственности предание о Макаре, телят не гоняющем. Помпадуры - это руководители, прошедшие курс административных наук у Бореля или у Донона; Ташкентцы - это исполнители помпадурских приказаний. Не щадит Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович и новые учреждения - земство, суд, адвокатуру, - не щадит их именно потому, что требует от них многого и возмущается каждой уступкой, сделанной ими мелочам жизни. Отсюда и строгость его к некоторым органам печати, занимавшимся, по его выражению, пенкоснимательством.

    В пылу борьбы Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович мог быть несправедливым к отдельным лицам, корпорациям и учреждениям, но только потому, что перед ним всегда носилось высокое представление о задачах эпохи. Литература, например, может быть названа солью русской жизни: что будет, думал Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович, - если соль перестанет быть соленой, если к ограничениям, независящим от литературы, она прибавит еще добровольное самоограничение?.. С усложнением русской жизни, с появлением новых общественных сил и видоизменением старых, с умножением опасностей, грозящих мирному развитию народа, расширяются и рамки творчества Салтыкова. Ко второй половине семидесятых годов относится создание им таких типов, как Дерунов и Стрелов, Разуваев и Колупаев. В их лице хищничество, с небывалой до тех пор смелостью, предъявляет свои права на роль столпа, т. е. опоры общества - и эти права признаются за ним с разных сторон, как нечто должное (припомним станового пристава Грацианова и собирателя материалов в Убежище Монрепо). Мы видим победоносный поход чумазого на дворянские усыпальницы, слышим допеваемые дворянские мелодии, присутствуем при гонении против Анпетовых и Парначевых, заподозренных в пущании революции промежду себя. Еще печальнее картины, представляемые разлагающейся семьей, непримиримым разладом между отцами и детьми - между кузиной Машенькой и непочтительным Коронатом, между Молчалиным и его Павлом Алексеевичем, между Разумовым и его Степой. Больное место (напечатано в Отечественных Записках 1879 года, перепечатано в Сборнике), в котором этот разлад изображен с потрясающим драматизмом - один из кульминационных пунктов дарования Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович Хандрящим людям, уставшим надеяться и изнывающим в своих углах, противопоставляются люди торжествующей современности, консерваторы в образе либерала (Тебеньков) и консерваторы с национальным оттенком (Плешивцев), узкие государственники, стремящиеся, в сущности, к совершенно аналогичным результатам, хотя и отправляющиеся один - с Офицерской в столичном городе Петербурге, другой - с Плющихи в столичном городе Москве.

    С особенным негодованием обрушивается сатирик на литературные клоповники, избравшие девизом: мыслить не полагается, целью - порабощение народа, средством для достижения цели - оклеветание противников. Торжествующая свинья, выведенная на сцену в одной из последних глав За рубежом, не только допрашивает правду, но и издевается над ней, сыскивает ее своими средствами гложет ее с громким чавканьем, публично, нимало не стесняясь. В литературу, с другой стороны, вторгается улица, с ее бессвязным галдением, низменной несложностью требований, дикостью идеалов - улица, служащая главным очагом шкурных инстинктов. Несколько позже наступает пора лганья и тесно связанных с ним извещений. Властителем дум является негодяй, порожденный нравственной и умственной мутью, воспитанный и окрыленный шкурным малодушием. Иногда (например, в одном из Писем к тетеньке) Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович надеется на будущее, выражая уверенность, что русское общество не поддастся наплыву низкопробного озлобления на все выходящее за пределы хлевной атмосферы; иногда им овладевает уныние при мысли о тех изолированных призывах стыда, которые прорывались среди масс бесстыжества - и канули в вечность (конец Современной идиллии). Он вооружается против новой программы: прочь фразы, пора за дело взяться, справедливо находя, что и она - только фраза, и, вдобавок, истлевшая под наслоениями пыли и плесени (Пошехонские рассказы). Удручаемый мелочами жизни, он видит в увеличивающемся их господстве опасность тем более грозную, чем больше растут крупные вопросы: забываемые, пренебрегаемые, заглушаемые шумом и треском будничной суеты, они напрасно стучатся в дверь, которая не может, однако, вечно оставаться для них закрытой. - Наблюдая со своей сторожевой башни изменчивые картины настоящего, Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович никогда не переставал вместе с тем глядеть в неясную даль будущего. Сказочный элемент, своеобразный, мало похожий на то, что обыкновенно понимается под этим именем, никогда не был совершенно чужд произведениям Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович: в изображения реальной жизни у него часто врывалось то, что он сам называл волшебством. Это - одна из тех форм, которые принимала сильно звучавшая в нем поэтическая жилка. В его сказках, наоборот, большую роль играет действительность, не мешая лучшим из них быть настоящими стихотворениями в прозе. Таковы Премудрый пескарь, Бедный волк, Карась-идеалист, Баран-непомнящий и в особенности Коняга. Идея и образ сливаются здесь в одно нераздельное целое: сильнейший эффект достигается самыми простыми средствами.

    Немного найдется в нашей литературе таких картин русской природы и русской жизни, какие раскинуты в Коняге. После Некрасова ни у кого не слышалось таких стонов душевной муки, вырываемых зрелищем нескончаемого труда над нескончаемой задачей. Великим художником является Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович и в Господах Головлевых. Члены головлевской семьи, этого уродливого продукта крепостной эпохи - не сумасшедшие в полном смысле слова, но поврежденные совокупным действием физиологических и общественных условий. Внутренняя жизнь этих несчастных, исковерканных людей изображена с такой рельефностью, какой редко достигает и наша, и западноевропейская литература. Это особенно заметно при сравнении картин аналогичных по сюжету - например картин пьянства у Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович (Степан Головлев) и у Зола (Купо, в Assommoir). Последняя написана наблюдателем-протоколистом, первая - психологом-художником. У Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович нет ни клинических терминов, ни стенографически записанного бреда, ни подробно воспроизведенных галлюцинаций; но с помощью нескольких лучей света, брошенных в глубокую тьму, перед нами восстает последняя, отчаянная вспышка бесплодно погибшей жизни. В пьянице, почти дошедшем до животного отупения, мы узнаем человека. Еще ярче обрисована Арина Петровна Головлева - и в этой черствой, скаредной старухе Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович также нашел человеческие черты, внушающие сострадание. Он открывает их даже в самом Иудушке (Порфирии Головлеве) - этом лицемере чисто русского пошиба, лишенном всякого нравственного мерила и не знающем иной истины, кроме той, которая значится в азбучных прописях. Никого не любя, ничего не уважая, заменяя отсутствующее содержание жизни массой мелочей, Иудушка мог быть спокоен и по-своему счастлив, пока вокруг него, не прерываясь ни на минуту, шла придуманная им самим суматоха. Внезапная ее остановка должна была разбудить его от сна наяву, подобно тому, как просыпается мельник, когда перестают двигаться мельничные колеса. Однажды очнувшись, Порфирий Головлев должен был почувствовать страшную пустоту, должен был услышать голоса, заглушавшиеся до тех пор шумом искусственного водоворота. Совесть есть и у Иудушек; по выражению Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович, она может быть только загнана и позабыта, может только устранить, до поры до времени, ту деятельную чуткость, которая обязательно напоминает человеку о ее существовании.

    В изображении кризиса, переживаемого Иудушкой и ведущего его к смерти, нет поэтому ни одной фальшивой ноты, и вся фигура Иудушки принадлежит к числу самых крупных созданий Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович Рядом с Господами Головлевыми должна быть поставлена Пошехонская старина - удивительно яркая картина тех основ, на которых держался общественный строй крепостной России. Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович не примирен с прошедшим, но и не озлоблен против него; он одинаково избегает и розовой, и безусловно - черной краски. Ничего не скрашивая и не скрывая, он ничего не извращает - и впечатление получается тем более сильное, чем живее чувствуется близость к истине. Если на всем и на всех лежит печать чего-то удручающего, принижающего и властителей, и подвластных, то ведь именно такова и была деревенская дореформенная Россия. Может быть, где-нибудь и разыгрывались идиллии вроде той, которую мы видим в Сне Обломова; но на одну Обломовку сколько приходилось Малиновцев и Овсецовых, изображенных Салтыковым? Подрывая раз навсегда возможность идеализации крепостного быта, Пошехонская старина дает вместе с тем целую галерею портретов, нарисованных рукой истинного художника. Особенно разнообразны типы, взятые Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович из крепостной массы. Смирение, например, по необходимости было тогда качеством весьма распространенным; но пассивное, тупое смирение Конона не походит ни на мечтательное смирение Сатира-скитальца, стоящего на рубеже между юродивым и раскольником-протестантом, ни на воинственное смирение Аннушки, мирящейся с рабством, но отнюдь не с рабовладельцами. Избавление и Сатир, и Аннушка видят только в смерти - и это значение она имела тогда для миллионов людей. Пускай вериги рабства, - восклицает Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович, изображая простую, теплую веру простого человека, - с каждым часом все глубже и глубже впиваются в его изможденное тело - он верит, что злосчастие его не бессрочно и что наступит минута, когда правда осияет его, наравне с другими алчущими и жаждущими. Да! колдовство рушится, цепи рабства падут, явится свет, которого не победит тьма. Смерть, освободившая его предков, придет и к нему, верующему сыну веровавших отцов, и, свободному, даст крылья, чтобы лететь в царство свободы, навстречу свободным отцам! Не менее поразительна та страница Пошехонской старины, где Никанор Затрапезный, устами которого на этот раз, несомненно, говорит сам Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович, описывает действие, произведенное на него чтением Евангелия. Униженные и оскорбленные встали передо мной осиянные светом, и громко вопияли против прирожденной несправедливости, которая ничего не дала им, кроме оков. В поруганном образе раба Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович признал образ человека.

    Протест против крепостных цепей, воспитанный впечатлениями детства, с течением времени обратился у Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович, как и у Некрасова, в протест против всяких иных цепей, придуманных взамен крепостных; заступничество за раба перешло в заступничество за человека и гражданина. Негодуя против улицы и толпы, Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович никогда не отожествлял их с народной массой и всегда стоял на стороне человека питающегося лебедой и мальчика без штанов. Основываясь на нескольких вкривь и вкось истолкованных отрывках из разных сочинений Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович, его враги старались приписать ему высокомерное, презрительное отношение к народу; Пошехонская старина уничтожила возможность подобных обвинений. Немного, вообще, найдется писателей, которых ненавидели бы так сильно и так упорно, как Салтыкова. Эта ненависть пережила его самого; ею проникнуты даже некрологи, посвященные ему в некоторых органах печати. Союзником злобы являлось непонимание.

    Салтыкова называли сказочником, его произведения фантазиями, вырождающимися порой в чудесный фарс и не имеющими ничего общего с действительностью. Его низводили на степень фельетониста, забавника, карикатуриста, видела в его сатире некоторого рода ноздревщину и хлестаковщину, с большой прибавкой Собакевича. Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович как-то назвал свою манеру писать рабьей; это слово было подхвачено его противниками - и они уверяли, что благодаря рабьему языку сатирик мог болтать сколько угодно и о чем угодно, возбуждая не негодование, а смех, потешая даже тех, против кого направлены его удары. Идеалов, положительных стремлений у Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович, по мнению его противников, не было: он занимался только оплеванием, перетасовывая и пережевывая небольшое количество всем наскучивших тем. В основании подобных взглядов лежит, в лучшем случае, ряд явных недоразумений. Элемент фантастичности, часто встречающийся у Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович, нисколько не уничтожает реальности его сатиры. Сквозь преувеличения ясно виднеется правда - да и самые преувеличения оказываются иногда не чем иным, как предугадыванием будущего. Многое из того, о чем мечтают, например, прожекторы в Дневнике провинциала, несколько лет спустя перешло в действительность. Между тысячами страниц, написанных Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович, есть, конечно, и такие, к которым применимо название фельетона или карикатуры - но по небольшой и сравнительно неважной части нельзя судить о громадном целом.

    Встречаются у Салтыкова и резкие, грубые, даже бранные выражения, иногда, быть может, бьющие через край; но вежливости и сдержанности нельзя и требовать от сатиры. В. Гюго не перестал быть поэтом, когда сравнил своего врага с поросенком, щеголяющим в львиной шкуре; Ювенал читается в школах, хотя у него есть неудобопереводимые стихи. Обвинению в цинизме подвергались, в свое время, Вольтер, Гейне, Барбье, П.Л. Курье, Бальзак; понятно, что оно взводилось и на Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович Весьма возможно, что при чтении Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович смеялись, порой, помпадуры или ташкентцы; но почему? Потому что многие из читателей этой категории отлично умеют кивать на Петра, а другие видят только смешную оболочку рассказа, не вникая в его внутренний смысл. Слова Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович о рабьем языке не следует понимать буквально. Бесспорно, его манера носит на себе следы условий, при которых он писал: у него много вынужденных недомолвок, полуслов, иносказаний - но еще больше можно насчитать случаев, в которых его речь льется громко и свободно или, даже сдержанная, напоминает собой театральный шепот, понятный всем постоянным посетителям театра. Рабий язык, говоря собственными словами Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович, нимало не затемняет его намерений; они совершенно ясны для всякого, кто желает понять их. Его темы бесконечно разнообразны, расширяясь и обновляясь сообразно с требованиями времени. Есть у него, конечно, и повторения, зависящие отчасти от того, что он писал для журналов; но они оправдываются, большей частью, важностью вопросов, к которым он возвращался. Соединительным звеном всех его сочинений служит стремление к идеалу, который он сам (в Мелочах жизни) резюмирует тремя словами: свобода, развитие, справедливость. Под конец жизни эта формула кажется ему недостаточной. Что такое свобода, - говорит он, - без участия в благах жизни? Что такое развитие, без ясно намеченной конечной цели? Что такое справедливость, лишенная огня самоотверженности и любви? На самом деле любовь никогда не была чужда Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович: он всегда проповедовал ее враждебным словом отрицания. Беспощадно преследуя зло, он внушает снисходительность к людям, в которых оно находит выражение часто помимо их сознания и воли. Он протестует, в Больном месте, против жестокого девиза: со всем порвать.





    Другие новости по теме:
    Просмотров: 3407 | Комментариев: (0) | В закладки: | |    
    Опрос сайта
    Вы патриот города Тула?

    Панель управления
    Регистрация | Напомнить?






      Логин:
    Пароль:
    Друзья сайта
    Бесплатная библиотека
    Дизайн Вашего сайта
    Рейтинг@Mail.ru
    T u l a m e n . r u
     Издательство: Тульский патриот.
     Редактор: Бородин Сергей
     Верстка: Raven Black
     Перепечатка: Использование и распространение материалов сайта одобряется
     Адрес: Россия, г. Тула, ул. Советская, д. 68.
     Соцсети: ВК, ОК, Facebook
     Периодичность: всегда с Вами
     Цена: информация беcценна
     Сайт работает до последнего посетителя.
    Цель сайта tulamen.ru рассказать о славной истории города Тула, об известных жителях города-героя Тулы. Распространяя информацию о «Городе Герое ТУЛА», Вы вносите вклад в развитие историко-патриотического движения нашего города. Гордитесь нашей историей, любите город Тула.
    Сделаем город Тулу лучше совместными усилиями
    .